I
Над жалкой жертвою, порой,
      Нависают грозные чертоги.
            Ломают кости твёрдою стопой,
                  Разливая желчи, горькие потоки.

II
А марионетка, сама, порой,
      Над кем-то нависает.
            Хоть и ведома чужой рукой,
                  Часом, кукловода затмевает.

III
Над человечишкой, порой,
      Нависают высокие пороги.
            Гниют в тени двери одной
                  Тела, — ничтожны, одиноки.

IV
А смельчак отчаянный, порой,
      Над землёю твёрдой нависает.
            И парит, кружа, с самим собой,
                  И ветер его бережно качает...

Грозен вкус
Терпкого металла, —
Как змеи укус,
Как укол жала
В глаз стеклянный,
В око вселенной
С открытою раной,
С пеной смеренной
Из клыкастого рта.

I
Грустный бокал
Одиноко стоял...
Забыли о нём, —
Он обречён?...
Раньше, давно,
Дарил он вино,
Счастлив он был,
Похмелье делил.
И ночью и днём
Хозяин при нём.
Он видел балы
И большие столы,
На которых один
Был он — командир!
Хозяйский бокал
Ярко сверкал
Один на весь мир,
Царь на весь пир!
Из-за роли такой
Бокал дорогой
Был славой согрет
И в тостах воспет...

II
Сменилось время…
И тяжкое бремя
На плечи легло
Господина его.
Померкли балы,
Нет больше игры
Высоких господ,
Очернён его род.
И забыл он бокал,
И где тот стоял...

III
Годы спустя,
Идущий грустя
Его господин,
С горем един,
Полон скорби,
Спину сгорбив,
Увидел старый
Бокал усталый,
Пылью покрытый,
Паутиною скрытый.
И бережно взял
Старый бокал.
«В последний раз
Будет тост за нас», —
Шепнул хозяин…
К виску приставил
Пистолет наградной
С пулей одной.
Брызнула кровь
И наполнила вновь
Тёплым вином
Бокал... с тусклым дном.

«Прости, украинский мудрец...»,
Прости ты грешных сыновей,
За то, что был им, как отец, —
Они ж не выросли в людей!

Людей прости, смотревших прочь,
Когда в поддержке ты нуждался, —
За нежелание помочь,
За то, что ты один остался!

«Прости, украинский мудрец...»,
Давно утраченных друзей.
Никто из них не сплёл венец
В честь вечной памяти твоей,

Никто и слова не сказал…
Тебя при жизни позабыли.
Никто и скорби не сыграл, —
Им всё равно, что ты в могиле!...

«Прости, украинский мудрец...»!
И я виновен пред тобой!
Не слышал любящих сердец, —
Брожу теперь во тьме сплошной.

Не понял искренности чувств, —
Не человек я, а подлец!
С отчаяньем сорвалось с уст:
«Прости меня! Молю, Отец!»

I
Когда гремят колокола, —
Это
      что-то
            значит...
Может быть, пришла война.
И не звон,
      а кто-то
            плачет?
Когда разрываются сердца, —
Это
      что-то
            значит...
Узрели черты родного лица
В смерти
      бессмертной
            печати?

II
Когда гремят колокола, —
Это
      что-то
            значит...
Когда закончилась еда,
Последних дней
      отсчет
            уж начат?
Когда от голода сохнут тела, —
Это
      что-то
            значит...
За блокадный хлеб — одна душа, —
Обмен
      не
            равнозначен?

III
Когда гремят колокола, —
Это
      что-то
            значит...
Быть может, жизнь прошла
И не может
      быть
            иначе?
Когда закрываются глаза, —
Это
      что-то
            значит...
Упав с тяжелых век слеза,
Умершего
      не
            озадачит?

Ах, друг мой старый,
Времён слуга усталый.
Как был, когда-то, верен,
Как шаг твой был отмерен,

Как ты робко оглашал,
Что минуту час сменял.
Забытым мною часто был.
И ты скучал. И ты грустил.

Винил тебя я в опозданьях!
И тщетен был в своих желаньях:
Минуты силой разделить,
И в битве время победить.

Пробил час последний твой.
Тишина. Смолк сердца бой.
Стре́лок мерный ход застыл.
Не вещью, — другом верным был!

Долгий путь с самим собой, —
Дорога долгая домой...
      Рассыпались медные монеты,
По податливой земле.
Но до них нет дела мне!

Разлетелись прочь конверты.
Унесли их злые ветры.
      Кому, когда писал, зачем?
Давно уж нет тех адресов.
И не было. Они из снов.

И нет писем в них, —
Не для глаз чужих.
      Какой же почерк у меня?
Писал ли я когда-то,
Коль перо в руке зажато?

Мыслям кончился предел.
Не правлю я. Я не у дел!
      Рисую смешанный портрет
Карандаша сильными рывками.
Или рывки, — чужими руками?..

Прожжён узорный лабиринт
В податливой пло́ти.
Некротичный вкручен винт, —
Подобен низкой ноте,
Нежный слух дерзко рвущей.
Во чреве червь живущий
Раздавлен воска гущей.

Капли мылкого дождя,
Бегущие по сплетеньям,
Древесного достигли дна
Природы высшего творенья.
Разлились мысли в полусфере,
Заколотили лаковые двери.
Последний дом. Каждой химере.

Это было многие — многие лета назад
    В царстве у морской стези.
Там дева жила, быть может, ты ее знал,
    По имени Аннабель Ли;
И та дева жила смыслом одним:
    Делить со мною счастье любви.

Я был дитя, и она была дитя
    В царстве у морской стези.
И любили мы любовью выше «люблю» —
    Я и моя Аннабель Ли;
И эту любовь не простили небес серафимы
    Мне и моей Аннабель Ли.

Потому, многие лета назад
    В царстве у морской стези
Ветер сорвался с небес и пронзил
    Мою прекрасную Аннабель Ли;
После явилась знать родная её,
    И от меня её прочь увезли,
Чтобы в саркофаге пленить
    В царстве у морской стези.

Ангелы, не нашедшие и полсчастья в раю,
    Позавидовали нашей любви.
Да! — это было причиной (это каждый знает
    В царстве у морской стези),
Что ветер ночной сорвался с небес,
    Пронзив и убив мою Аннабель Ли.

Но наши чувства были сильнее любовных од
    Тех, кто прежде к старости пришли,
    Тех, кто мудрость большую обрели.
И ни ангелы, населяющие далёкий небосвод,
    Ни демоны в морской глуби,
Не смогут отделить душу мою
    От души прекрасной Аннабель Ли:

Луна светом не озарится, пока мне не приснится
    Прекрасная Аннабель Ли;
И нет звездных небес, но есть глаз светлый блеск
    Прекрасной Аннабель Ли;
И каждый ночной прибой я лежу рядом с нею одной —
Моей дорогой — любимой моей — моею судьбой и моею женой
    В её саркофаге у морской стези,
    В её гробнице у морского пути.

В последний вечер в этих стенах
Я не могу Вам не сказать
С такой родной, знакомой сцены, —
Как Вас мне будет не хватать,

Учитель мой! С которым вместе
Прошли мы много школьных лет!
В словах моих нет лживой лести.
В них только искренности свет!

На смену мне придут другие
Ученики... Жизнь Ваша — в них!
А я по детству с ностальгией,
Вам, Лилия Владимировна, дарю свой стих!